Замок в Ладакхе. 1933 г.
Холст, темпера. 61 x 96,5 см.
Музей Николая Рериха. Нью-Йорк, США

Встречается также написание: Ладак; Ле, Лех, Лэ (столица Ладакха).

Рерих Н.К. Алтай-Гималаи, II Сикким (1924).
   
…И ладакские замки возносятся в том же взлете, как орлиные гнезда Фаэнцы или Монте Фальконе.

Рерих Н.К. Алтай-Гималаи. V. Ламаюра – Лэ – Хеми (1925).
   
Весною в Ладаке бывает праздник Гессера с пеньем и стрельбою из лука. Из названий песен сплетается целый венок Гессера.
   Запомним названия: "Гессер-победитель", "Гессер и клад великанов", "Мудрость Бругумы", "Отец и Мать всемогущие", "Возвращение Гессера и Бругумы", "Голоса неба", "Заклятие стрелы", "Четыре победы Гессера", "Молитва Гессера на вершине Шрар", "Гессер – владыка молнии", "Победная песнь Гессера", "Хвала Гессеру".
   
Одни названия являют путь народного сознания, народного достоинства и мечту о герое свободы.
   
И ладакцы и монголы ждут борцов и строителей жизни. Наделяют их не только львиным мужеством, но и змеиною хитростью и неутомимостью оленя. Как чудесно наблюдать рост сознания и чеканку его в героических символах! (…)
   
"Я ладакский король", – к нам пришел худощавый, стройный человек в тибетском костюме. Это бывший король Ладака, завоеванного кашмирцами. Тонкое, интеллигентное лицо. Сейчас имеет очень ограниченные средства. И вот мы сидим за чаем, говорим о том, что желтая и красная секты во многих отношениях теперь почти одно и то же. Говорим о старинных вещах, о тонкости работы. Король приглашает осмотреть его дворец, высоко поднявшийся на скале над Лэ.
   
Ходим по крутым, осыпающимся лестницам. Минуем темные переходы. Застываем от радости на террасах и балконах, где раскинулся вид на все горы и песчаные взгорья. Сгибаемся, входя в низкие дверки, ведущие в домашний храм. Храм посвящен Дуккар – светлой Матери Мира. В середине опять ее изображение. По правую руку – Будда.
   
Хотя король сейчас живет в Доге, в летнем помещении, но перед изображениями стоят свежие цветы. По стенам висят много очень тонких колоритных знамен. Общий уровень живописи здесь выше, чем в Сиккиме. Большое влияние Ташилунпо.
   
Около дворца в отдельном храме помещается гигантское изображение Майтрейи. Стенопись там очень величественна. Часто стенопись Италии или русских церквей бывала или мелка или обща по пятнам; но здесь бросилось в глаза необычайное сочетание широты понимания общих пятен с богатыми деталями. Изображение Майтрейи – на двух этажах. До пояса – на нижнем, Лик – на верхнем. Может быть, это разделение статуи сделано позднейшими соображениями, но идейно оно очень знаменательно. Приходящий человек как бы не мог охватить сразу все величие символа. Надо подняться на следующий этаж, чтобы достичь Лика – как бы высшего мира. Нижний этаж тонет в сумраке, а наверху через узкие окна (без стекол) вливаются лучи яркого, всепроникающего солнца. Опять около вас многообразия ступ, сверкающий песок и причудливой работы ворота. (…)
   
Опять приехал король Ладака. В результате мы поживем в его замке. С этого места поучений Иссы, с террас высоких, надо написать серию всего, что видно оттуда. На высоких, очищенных ветрами местах бывали знаки больших общений. Конечно, места изменились: разрушения и созидания сменяли друг друга. Завоеватели наносили новые нагромождения, но основной силуэт остался невредимым. Горние обрамления так же как и прежде венчают землю, те же сверкающие звезды и волны песков, как застывшее море. И оглушающий, отрывающий от земли ветер... (…)

    Дни заняты водворением в ладакском дворце. Приходят толпы народа, послы из Лхасы, тибетские торговцы, старшина-аксакал, тасильдар (кашмирский уездный начальник) и опять – король Ладака. (…)

    Живем в ладакском дворце. Развалины итальянских замков бледнеют перед этим живописным нагромождением, вознесшимся среди чаши разноцветных гор. Где мы встречали такие высокие террасы крыш? Где мы ходили по таким разрушенным закоулкам? Это было на картине "Мехески – лунный народ". Да, это те самые башни. Только здесь живут не мехески, а потомки Гессер-хана. Короли Ладака ведут свое происхождение от героического Гессер-хана. (…)

    В комнате, избранной как столовая, на стенах писаны вазы с разноцветными растениями. В спальне – по стенам все символы Чинтамани, камня сокровища мира. И черные от времени резные колонны держат потемневший потолок на больших, берендеевских балясинах. Низкие дверки на высоких порогах, и узкие окна без стекол. И вихрь предвечерний вольно гуляет по переходам. Пол покрыт яркендскими цветными кошмами. На нижней террасе лает черный пес Тумбал и белый Амдонг. Наши новые спутники. Ночью свистит ветер и качаются старые стены.
   
Пишу в верхней палате, имеющей выход на все крыши. Двери с широкими резными наличниками, колонны с тяжелыми расписными капителями. Приступочки, ступеньки и патинированный временем темный потолок. Где же уже играли те же пестрые краски? Конечно, в "Снегурочке" – в чикагской постановке. Входят мои и говорят: "Вот уж подлинный Берендей в своей собственной палате".
   
Кончилась "Берендеевка" раньше, чем думали. Осень не ждет. Надо пройти Каракорум до осеннего северо-восточного ветра. Путь на Шайок хорош, но длиннее на неделю; кроме того, жители разобрали мосты на топливо, а вода поднялась на человеческий рост. Остается путь через Кардонг и Сассер перевалами. Много разных повелительных соображений заставляет ускорить срок пути. При большом караване делаешься подневольным.

    И с конями, и с мулами, и с яками, и с баранами, и со псами по старому пути, но со знаками новых возможностей пойдем на горы. А там вниз – к пустыням. Неужели сойти с гор? Но стихия песков тоже зовуща, а пустынные ночи и восходы тоже сверкающи. И в этом сверкании красоты – весь смысл и надежда. (…)

    Кончают грузить яков. Сейчас идем! День сверкающий.

18 сентября 1925,
Ладак.

Рерих Н.К. Н.К. Алтай-Гималаи. VI. Лэ – Каракорум – Хотан (1925).
   
10 октября
   
Окунулись в совершенно иную страну. Нет более ладакского героизма. Нет более гирлянд звучного пения ладакцев. Странно, что сильные, приятные голоса слышали лишь у ладакцев. Нет более замков на безводных, отважных вершинах. Нет более субурганов и курганов бесстрашия. Горы ушли в седую серою мглу. Чем же жить и куда взгляд направить? Здесь мирные земледельческие, ничего ни о чем не знающие сарты; забытый оазис. Мирные, медлительные тюрки, совершенно забывшие о своем участии в шествиях Чингиса и Тамерлана. Жарко. На Санджу-Базаре – песчано...